Офисное здание в Германии. Фото: Kai Pfaffenbach / Reuters

Спекулятивный пузырь, сформировавшийся на мировых финансовых рынках в начале XXI века и лопнувший в 2008 году, повлек за собой полномасштабный финансовый кризис, а также повсеместный экономический спад – последний, по распространенному мнению, продолжается до сих пор. Многолетнее экономическое стимулирование – как методами монетарной, так и бюджетной политики – привело к не самым удовлетворительным результатам: экономическому росту ниже исторических стандартов, инфляции, балансирующей на грани дефляции, и затяжной нормализации уровня безработицы. Медленный прогресс стал причиной возрождения понятия «перманентная стагнация» (secular stagnation) – состояние долгосрочно слабого спроса, которое приводит к устойчиво низкому экономическому росту и постулирует экономический спад как новую норму.

Но существует альтернативное объяснение. Ведущие мировые экономики в настоящее время переживают переход от двухвековой экономической модели, основанной на капитале, к экономической модели, основанной главным образом на технологиях. Экономики, состоящие из таких компаний как Google, имеют иные характеристики, по-другому реагируют на традиционные экономические стимулы и оставляют нетипичные макроэкономические следы, сбивающие с толку статистиков. Традиционные показатели, разработанные во времена индустриализации, плохо отражают структурные новшества развивающейся экономики знаний и приводят к неправильной диагностике «созидательного разрушения» как «перманентной стагнации».

Возникающая экономическая модель характеризуется знаниями и технологиями как новыми основными факторами производства, технологической дефляцией затрат и цен, снижением капиталоемкости производства и структурным избытком рабочей силы и капитала. Эпицентрами изменений вместо индустриального Детройта и постиндустриального Нью-Йорка стали Маунтин-Вью и Пало-Альто, а технологический Wired становится более актуальным экономическим журналом, чем The Economist.

Признак первый: безработица

Снижение уровня безработицы происходит медленно по обе стороны Атлантики. По последним данным (апрель 2017), в Евросоюзе безработица составляет 7,8%, что до сих пор выше, чем до кризиса. В США официальный процент безработных составляет 4,3% (май 2017), что уже соответствует докризисному уровню. Но отчасти этот прогресс актуален лишь формально, поскольку в статистических данных по безработице в США не учитываются «отчаявшиеся работники» (discouraged workers) – те, кто потерял надежду найти работу после долгих безуспешных поисков и ушел с биржи труда.

Традиционно высокая безработица считается свидетельством низкого спроса в экономике и признаком экономического спада. Поскольку сейчас уровень безработицы нормализуется крайне медленно, экономический спад окрестили долгосрочным – что, однако, не объясняет природу медленного восстановления.

Альтернативная версия заключается в том, что сегодняшняя безработица носит структурный характер. Увеличивающаяся автоматизация производственного процесса и стремительное развитие технологий искусственного интеллекта приводят к появлению «технологической безработицы», впервые описанной Джоном Кейнсом как «результат того, что скорость развития средств для экономии рабочей силы превышает скорость, с которой мы находим новые способы применения труда». С самого начала промышленной революции физический труд стал постепенно замещаться интеллектуальным, что крайне благоприятно сказалось на производительности труда и благосостоянии человека – носителя трудовых ресурсов. Но в наше время, когда в отдельных областях технологии начинают замещать и сам человеческий интеллект, возникает закономерный вопрос – сохранит ли в принципе человек свое место в новой экономической цепочке? Последние тенденции настораживают.

Apple возвращается от производственной практики периода глобального капитализма «разработано в Калифорнии, произведено в Китае» обратно к традиционному подходу «разработано в Калифорнии, произведено в США» отнюдь не для того, чтобы выполнить предвыборные обещания президента Дональда Трампа, а потому, что в современном процессе производства большое количество дорогой рабочей силы уже не требуется. Tesla строит новые фабрики в США, претворяя в жизнь кошмар C-3PO из «Звездных войн»: «машины производят машины». Самоуправляемые автомобили и магазины без продавцов, появляющиеся благодаря развитию технологий искусственного интеллекта, грозят оставить без работы миллионы людей. И похоже, это только первые признаки начинающейся технологической безработицы.

Признак второй: дефляция

Негативные последствия дефляции – удешевления стоимости товаров и услуг – известны еще со времен Великой депрессии. Ирвинг Фишер описал, как дефляционная спираль увеличивает реальную величину корпоративного долга (за счет сокращения номинальных доходов компаний при неизменности номинальных стоимости обслуживания и величины долговых обязательств), вынуждая компании фокусироваться на уменьшении долга, сокращая инвестиционную деятельность. А это, соответственно, приводит к снижению инвестиционного спроса и отрицательно влияет на реальное состояние экономики, еще больше усиливая дефляцию. С тех пор при первых признаках дефляции центральные банки по всему миру используют инструменты монетарной политики для нормализации ценовой динамики.

Таким образом, после кризиса 2008 года процентные ставки устремились к нулю, сначала в США, а затем и в Европе. На более позднем этапе к традиционным мерам монетарной политики добавились менее традиционные инструменты количественного смягчения, что, однако, так и не дало ожидаемого результата. Теперь не только реальная экономика не реагировала на монетарные стимулы, но и уровень инфляции опасно приблизился к дефляционной зоне. Если следовать традиционному объяснению, рецессия оказалась настолько сильной, что даже беспрецедентных мер монетарного стимулирования недостаточно для нормализации экономики хотя бы в номинальных терминах.

Альтернативное объяснение состоит в том, что мы живем в мире структурной дефляции, основанной на распространении технологий, то есть не имеющей ничего общего с описанной почти сто лет назад дефляционной спиралью. Хэл Вэриан (Hal Varian), главный экономист Google, демонстрирует это на простом примере. В 2000 году было сделано 80 млрд фотографий стоимостью около 50 центов каждая; в 2015 году это количество выросло более чем в 20 раз до 1,6 трлн при фактическом обнулении стоимости. Причиной этого стал почти полный переход фотоиндустрии с пленочного формата на цифровой.

По мере того как внедрение технологий видоизменяет традиционные отрасли производства, растет технологическое дефляционное давление, которое находит отражение и в таких макроэкономических показателях, как инфляция. Между тем монетарные власти при первых признаках низкой инфляции начинают применять традиционный инструментарий. Генералы всегда готовятся к прошедшей войне.

Признак третий: низкий экономический рост

Несмотря на признанное воздействие технологической дефляции на уровень инфляции, влияние первой по-прежнему сильно недооценивается в официальной макроэкономической статистике, что приводит к большим искажениям.

Вернемся к упомянутому выше примеру. Каким должно было быть влияние на реальный ВВП появления цифровой съемки? Если рассчитывать динамику роста реального ВВП в постоянных ценах, можно предположить, что вклад фотоиндустрии в ВВП должен был вырасти с $40 млрд до $800 млрд (в ценах 2000 года). Но официальная статистика сообщила об обратном: по мере того как современные смартфоны вобрали в себя функционал фотокамер, якобы произошло снижение реального ВВП (из-за падения производства фотоаппаратов). В итоге технологическое удешевление продукта в совокупности с двадцатикратным реальным увеличением рынка интерпретируется как падение в том случае, когда имеет место реальный рост.

Официальная макроэкономическая статистика не в состоянии правильно разделить общий экономический результат на номинальную и реальную составляющие. В результате фактическая инфляция оказывается ниже официальной, а фактический рост реального ВВП – наоборот, выше. Таким образом, в отличие от опыта доцифровых лет, когда рост реального ВВП был вызван увеличением продаж традиционных товаров, сегодня рост фактического реального ВВП во многом определяется увеличением покупательной способности валюты при покупке товаров-заменителей.

Признак четвертый: производительность

Производительность труда, измеряемая как количество выпускаемой продукции в единицу времени, долгое время увеличивалась, отражая изменения в технологическом прогрессе. Но рост продуктивности стал замедляться еще в конце XX – начале XXI века, до начала разговоров о финансовом кризисе. Почему? Одно из возможных объяснений в рамках гипотезы перманентной стагнации заключается в том, что последние технологические прорывы несопоставимы по масштабу с подобными прорывами в прошлом. Даже некоторые представители Кремниевой долины разделяют пессимизм. Taк, сооснователь PayPal Питер Тиль заметил: «Мы хотели летающие машины, а получили 140 символов» (ограничение длины сообщения в твиттере).

Но замедляющуюся динамику производительности объясняет и описанное выше статистическое искажение номинальной и реальной динамики. Если в соотношении, определяющем производительность, структурно занижен числитель – реальный выпуск в единицу времени – статистически недооцененной оказывается и вся вся дробь.

Признак пятый: высокая рентабельность

Одна из необычных характеристик текущей «рецессии» – высокая прибыльность корпораций. Прибыль американских компаний в процентном отношении к ВВП велика, свободный денежный поток и рентабельность (доходность собственного капитала) близки к исторически наивысшим значениям, а доля компаний с более чем 50%-ной рентабельностью за последние годы многократно увеличилась, достигнув почти 20%.

Объяснение, согласующееся с теорией перманентной стагнации, указывает на монополизацию корпоративной Америки. Но те же тенденции можно рассматривать и как естественные следствия базовых принципов экономики знаний.

Основной фактор производства в новой экономической модели смещается от капитала к технологиям, приводя к меньшей капиталоемкости новых предприятий. По мере того как успешные новые компании увеличивают свою долю рынка, совокупные капитальные затраты снижаются, а свободный денежный поток увеличивается. В отличие от труда или капитала технологии не являются независимым фактором производства. Они создаются на предприятиях и в итоге приносят выгоду своим владельцам – собственникам капитала. Таким образом, корпоративные прибыли и рентабельность капитала повышаются. Аналогично с этим увеличение числа компаний с более чем 50%-ной рентабельностью является индикатором того, что экономика растет за счет новых некапиталоемких компаний, создающих новые экономические ниши и вытесняющих существующих игроков из традиционных, а не свидетельство роста монополизации и ценовой манипуляции.

Статистические погрешности и здесь играют свою роль. Как отмечает Хэл Вэриан, один из недостатков существующей методологии расчета ВВП – это то, что она была разработана для отдельных стран и не может актуально отражать экономические изменения в международных производственных цепях. Продажи IPhone, «разработанного в Калифорнии, сделанного в Китае», способствуют повышению корпоративной прибыли Apple и росту ВВП Китая (за счет экспорта из Китая в другие страны), но не ВВП США. Таким образом, соотношение прибыльности к ВВП для стран, чьи компании отдают сборку конечного продукта на аутсорсинг, статистически завышено.

Признак шестой: дивиденды больше 100%

2016 год стал третьим годом подряд для американских компаний, когда сумма выплаченных дивидендов и выкупленных из обращения акций превысила совокупную прибыль этих компаний.

С одной стороны, можно предположить, что эта декапитализация – признак отсутствия новых возможностей для реинвестирования, тем самым поддержав теорию перманентной стагнации. Но и у этого явления есть иное объяснение. В развивающейся экономике знаний технологическая дефляция оказывает понижательное давление на капитальные затраты. Кроме того, благодаря процентным ставкам, до сих пор находящимся на очень низких уровнях, происходит оправданное смещение структуры корпоративного капитала от более дорогого акционерного к более дешевому долговому. Обе эти тенденции, связанные с технологическим прогрессом и упорством монетарных властей, но не с перманентной стагнацией, приводят к увеличению доли прибыли, возвращаемой акционерам.

Итоги

Рецессия и даже перманентная стагнация, монополизация экономики, отсутствие инвестиционных возможностей и замедляющийся рост производительности – текущие характеристики экономики, на которые указывает традиционная макроэкономическая статистика. Но с учетом структурных изменений, связанных с распространением экономики знаний, и поправки на искажения, связанные с недостатками статистических инструментов времен индустриального капитализма, картина оказывается совсем иной.

Актуальной экономической парадигмой оказывается созидательное разрушение, а не перманентная стагнация. Актуальной экономической политикой в ситуации, когда человеческий труд перестает быть частью экономической цепочки добавленной стоимости, становится развитие образования и социальной сферы, а не фискальное и монетарное стимулирование экономики. Актуальными идеями – глобализация ценностей и институциональной среды, а не товарных потоков; управление инновационным, а не экстенсивным ростом; талантом и технологиями, а не энергетическими и трудовыми ресурсами; свободным временем, а не работой; изобилием, а не дефицитом.