К. Ф. Лебедев. Вступление войск Лжедмитрия I в Москву

К. Ф. Лебедев. Вступление войск Лжедмитрия I в Москву

Завершаем серию публикаций Олега Хархордина «К вопросу о власти и авторитете в России». В прошлой части речь шла об опасности фигуры царя, в которой сливаются власть и авторитет. В этой, заключительной, части обратимся к пушкинскому «безмолвствующему» народу.

Совпадение власти и авторитета в одном центре пугало людей еще в Риме, в Византии, в русские средние века и в Новое время. Вальденберг (1916/2006: 138, 160) писал, что царская власть, по русским учениям вплоть до конца 17 в., почти никогда не ограничивается институционально, при двух исключениях из этого прискорбного правила – в трудах Андрея Курбского, защищающего необходимость ограничения власти царя боярским советом (или думой из «наилепших синклитов» как Курбский называл Цицерона), и в «Ином Сказании», где проводится мысль, что в дополнение к этому надо иметь работающий вселенский совет от всех градов и уездов тех градов и от всяких мер всяких людей. Одни назовут эту общую тенденцию российской власти прискорбным фактом нашей истории, другие, наоборот, могут гордиться этой нашей национальной особенностью. Но, если отойти от моральных оценок, задайте себе вопрос: не движется ли новая Конституция, которая делает, например, Конституционный суд более подконтрольным исполнительной власти, в том же направлении? Авторитаризм этой власти иногда сдерживается сейчас авторитетом правителя, но что будет, если их интенции совпадут?

Потому стоит вернуться к вопросу о необходимости аккламации для такого типа власти. Аккламации кажутся чем-то доисторическим, особенно когда читаешь про anagoreusis в Византии. Так они назывались по-гречески, например, у императора Константина Багрянородного в его трактате De cerimoniis, где описываются разные версии такого провозглашения-восславления. Согласно ему, не при избрании нового императора армией, сенатом и народом, а при упорядоченном провозглашении второго василевса-соправителя уже царствующим императором «сенат, димы и армия проявляют свое участие в церемонии не одним только присутствием, но и активным выступлением в форме возгласов, просьб, знаков одобрения, и т.п.» (Вальденберг 2016: 359, 371, 377)

Но не странно ли это наше ощущение доисторичности, ведь для нас естественно пушкинское «народ безмолвствует»?