Habibur Rahman / Eyepix Group / Global Look Press

Среди «хороших русских» Литвы считается дурным тоном воспринимать всерьез русскоязычные комментарии в местных СМИ. Говорят, их пишут тролли — ведь нельзя же, на самом деле, жить в Литве и настолько ее ненавидеть. Недавно мне написал такой человек: он возмущался, что украинские беженцы живут в ЕС «на всём готовом». К сожалению, это не троллинг — все гораздо хуже.

С Виктором (назовем его так) я познакомилась летом на мусорной свалке под Вильнюсом. В Казокишкесе экранизировали литовский бестселлер про лихие 90-е, «Мусорные люди». У нас с мужем не было постоянной работы, мы безрезультатно ходили по собеседованиям, а между ними много снимались в массовке за 25–70 евро за смену. Но в фильме с таким названием муж отказался участвовать наотрез.

Я поняла, как он прав, слишком поздно — автобус с массовкой уже подъезжал к свалке, и тошнотворный запах проходил через закрытые окна, через две маски, пропитывал волосы и кожу. Нас выгрузили возле административного здания. Между ним и бетонными отстойниками, в которых скапливалась какая-то зловонная жидкость, сочащаяся со свалки, уже разворачивался кейтеринг. На завтрак давали не обычные на съемках бутерброды, а свежие тракайские кебабы. Мы сняли маски, которые все равно не помогали, и стали жевать.

Вид жующих людей был даже ужаснее запаха. Как ветхозаветная блудница, я прикрывала лицо волосами и молила бога, чтобы никто из знакомых никогда не узнал об этом позоре (и в то же время утешала себя, что когда-нибудь потом, когда всё преодолею, напишу о своих злоключениях мемуары не хуже Лимонова, а это будет одна из самых ужасных — то есть лучших — глав).

После завтрака нас провезли ещё двести метров, высадили под мусорной горой, раздали палки-копалки с мешками, скомандовали лезть на эту гору и изображать толпу бомжей за работой. Воняло там поменьше, чем возле отстойников. Хотя, может быть, я просто привыкла. Гора состояла из утрамбованного пластика вперемешку с какой-то грязью и ветошью.

На вершине мусорной горы я и встретила Виктора. Седой русскоязычный мужчина поддевал палкой упаковку и ехидно вопрошал: «Вот так, значит, в Литве перерабатывают пластик?». Литовскоязычные коллеги выдвинули предположение, что это, наверное, старый пластик, из девяностых. Меня охватил азарт журналиста. Я голыми руками стала рыться в мусоре и искать даты на упаковках. Даты были свежими. Своей находкой я поделилась с Виктором. В итоге мы проговорили больше восьми часов, до конца съемок.