Кадр из фильма Фолькера Шлендорфа "Жестяной барабан"

Кадр из фильма Фолькера Шлендорфа "Жестяной барабан"

Я смотрел «Жестяной барабан» Волкера Шлендорфа несколько раз. В первый раз лет — 30 назад, а потом несколько раз пересматривал. Этот фильм сразу ударяет по голове и навсегда врезается в память. На уровне чисто визуальных образов он поражает. Технически он сделан восхитительно. При этом его сюжет ни на что не похож и легко пересказывается. Мне очень нравился этот фильм. Да что там нравился… Я считал его одним из своих любимых фильмов. Я с важным видом говорил о том, что этот фильм лучше любого другого объясняет то, что произошло в ХХ-м веке с Германией и с немцами. При этом, если бы кто-нибудь догадался меня спросить, что он, собственно, объясняет, и в чем его смысл, я бы затруднился ответить.

Впрочем, в этом своем затруднении я был не одинок. В 1980-м году эта экранизация первого и самого известного романа будущего нобелевского лауреата Гюнтера Грасса заработала целый букет призов и номинаций — от Каннской Пальмовой Ветви и до Оскара за лучший иностранный фильм, но ни одного внятного критического отзыва на нее я не нашел. Честнее всех оказался самый читаемый кинокритик того времени, Роджер Эберт, который просто признался, что фильма он не понял — и, несмотря на всеобщие восторги, поставил картине всего две звездочки из четырех, сославшись на «сложность "Жестяного барабана", который является либо (а) аллегорией о протесте одного человека против бесчеловечности мира, либо (б) историей о несносном маленьком мальчике».

Для меня все изменилось в конце зимы этого года. В последних числах февраля. В эти первые военные дни, пока я внутренне барахтался в вязком киселе из собственных непереваренных мыслей и мутных тошнотворных ощущений, мне несколько раз отчетливо привиделось, что я встречаюсь взглядами с маленьким Оскаром Мацератом. Прозрачные, немигающие, выпученные серо-зеленые глаза. Тяжелые веки. Сдвинутые брови. Оттопыренные уши. Вечно приоткрытый маленький ротик. Красно-белый барабан на шее и барабанные палочки в руках. Сейчас он забарабанит и одновременно закричит так остро и так пронзительно, на такой невыносимо высокой ноте, что в соседних домах вылетят стекла.

Отвращение. Не страх, не жалость, не стыд — отвращение. Вот что я увидел в его полубезумных глазах. Вот что я испытывал в те февральские дни.