Александр Петриков специально для «Кашина»

Борису Николаевичу Ельцину – девяносто лет.

Россия встречает эту, очевидно, славную дату в условиях, как теперь кажется, самого острого политического кризиса за многие годы, причем кризис без видимых и ясных причин был спровоцирован самой властью, зачем-то отравившей и посадившей Навального, а теперь пытающейся перевести общественные отношения в стране в белорусский полицейский формат. В такой обстановке естественным кажется, вспоминая демократические девяностые, вздохнуть и сказать, что время, конечно, было суровое, но уж такого Борис Николаевич себе не позволял. Не цеплялся за власть, терпел оппозицию, уважал свободу прессы – ну, все в курсе. В юбилейный день мы, конечно, много такого услышим.

И правдой это, конечно, не будет, другое дело, что сама по себе правда как сущность в наше время отчасти утратила свое абсолютное значение, и типичный наш современник в зависимости от политических привязанностей привык считать правдой только то, что нравится лично ему. И если кому-то нравится мечта о прошлом как о времени свободы – что ж, пожалуйста, никто и не собирается переубеждать. В конце концов, и тридцать лет назад, когда эпоха Ельцина начиналась, все было примерно так же. Не имея четкой картины мира и собственного образа будущего, первые недовольные постсоветской России ориентировались на прошлое, оппонируя Ельцину с позиций во многом выдуманного вчерашнего дня.

Первый раз они вышли на улицы Москвы 23 февраля 1992 года – был первый постсоветский день советской армии, оппозиция хотела возложить венки к Могиле неизвестного солдата, мэрия, опасаясь толп у стен Кремля, запретила любые митинги в этот день, но потом вроде бы достигли компромисса, разрешив «красно-коричневым» митинговать на нынешней Триумфальной (тогда площади Маяковского), но, – тогда еще все было в новинку, – митингующие, конечно, решили идти к Манежной, был прорыв оцепления, перевернутые милицейские грузовики и беспрецедентно жесткий разгон, который в тогдашней оппозиционной прессе назвали «Кровавым воскресеньем», но название не прижилось – и потому, что та пресса была невлиятельна, и потому, что разгоны митингов очень быстро стали для Москвы обыденностью, а до октября 1993 года оставалось меньше двух лет.